Уезжая из страны, Бродский написал письмо «на деревню» Брежневу

2 июня 1972 года, поэт Иосиф Бродский уезжал из страны, которая уже не существует на карте мира-СССР. Как нет города, в котором проживала: Ленинград. Свидетелем этого трагического события в его жизни была женой Владимира Соловьева Елена, я попросил, что работает в редакторе литературного журнала “Аврора”. Сейчас она живет в Нью-Йорке, где позже встречалась и дружила с поэтом. С того трагического дня прошло, так сказать, 48 лет, и Елена помнит, как будто это было вчера. Вот его рассказ.

Фото Наталья Красивая

Последнее, с нашей Брэд встреча. Мой муж и я только что вернулись из высокой скорости ты это узнал поездки Финляндия–Швеция. Впервые побывали за границей, в последний год на Западе. Обжора ты хороший, как озон, свободы. Рая, признаться, ощущения. Где срочно брошены на произвол судьбы, на одиннадцать дней в случае.

В это время звонит телефон. Материальные Бродский — сказать до свидания, 4-го улетает в Вену. Как злоупотребление. Как раз пробка удержала. Он знал, прекрасно знал, что в свою очередь страны, но и частичными на линии времени. “Ощутимые, пожалуйста, мы идем!” — “Я ничего не имею против”.

И вот мы, в их заветной “логово”. Одна в последний раз. Ощутимые улучшения. Угнетенных, в недоумении. С кривой рот показывает, завтра он долларов. Сразу популярной серии изображений цветов и растений России. Представляет стопку книг, которые есть в я готовлю, — все о старом Санкт-Петербурге: Сумасшедшие, AntiVir… Встречи-сайте. Полярность обложку книги “Душа Петербурга”. Еще не вышла, а уже воздух.

Мы по дороге, наперебой: “ощутимые, не бойтесь, не переживайте так, все будет хорошо, здорово” — и private, что наши идиоты экстази из-за рубежа. К слову: путешествие и в самом деле была сказка. С нами там было — что ни день чудес. Деньги для того, чтобы обновить, похожие на цветные картинки, падали с какой-то замшелой стены. И — другой дом, в котором дребедень. Материальные внимательно слушала, и, как ни странно, с интересом. Что-то спросила, заметила, сочувственно и серьезно. Мне пришло невероятное: нас, находили его знающим Западного мира, ежедневники американец, в протест с массой иностранцев и т. д., были для него единственными достойными посланцев “оттуда”. Где он, как оказалось, вовсе не собирался, тем более постоянно:

— Не-не-не! Не то, что импульс, это искушение. Мысль не мог. Напротив, все иное. Я думал, толстый, ну — Попридержи, что ли, то есть, нажимая на их липовые права, чтобы обосноваться на земле. Этот год был для меня самый лучший, самый лучший… Стихи были написаны изумительно, с Нового года и, кроме того, без остановки. Я думал даже, что хороший инерции пошла — удача, успех, все тебя… ну, не инерция, ненависть всей инерции и на работе, и стремление к зрелости, когда я уверен, что выйдет хорошо, будет хорошо, на все сто. О стихах, судьба. Были планы в этом году, в следующем. Больше никогда не смотрю.

Резко оборвал меня, процесс, где он там, на Западе, шла на посадку:

— Откуда я знаю?! Разве в этом случае? Не важно, куда, куда!

— Как, — говорю, — цвета а не “Прощай Родина”?

Только тогда материальные заржал. Не на родине было не так. О самом главном, что я ел его стихах потерять ежедневной подпитки родной речи, о страхе потерять русский язык, не говорили. Шел он в никуда, не знает, кто и почему. Вена представляла, килограмм, дирижер с палочкой выше долины Штрауса.

— Но и ваш любимый Моцарт там же!

— Знаю, знаю — ну и что?

Трудно было расслабиться — в этом он не выключил. Как могут в любой дешевые вещи, то утешали. Выходили, уменьшается на тормоза своей неописуемой трагедии. А также другой страны, с твердой промежуточного — материальные ценности, конечно, не могла сидеть на месте, часа три или больше. Удивительно, но за все это время ни заказчик, ни телефонного звонка.

В конце он сказал с нажимом, что написал письмо Генеральному секретарю. Показал и дал прочитать. Машинопись, получатель помнится, как: Кремль. L. I. Брежнев. Пока — без подписи. Сам текст — это положение, без проклятий, но с упреком и таинственный, потому что получатель — морали на тему “живи и дай жить другим”.

Я — каюсь и когда она, не подумав: “Это, ощутимые, в деревне моего деда, ни Кремль, ни Брежнева не приедет”. Не понял, что Открытое письмо, и по трансляции — все, все, все, urbi et orbi. Что исторического запросу жест Бродский предшествует его страны назначения. Это умно и ненавязчиво вычисляет будущее. И у меня есть страсть, чтобы уменьшить землю всю высокопарность. Ну, не дошло до меня.

Пауза. Ждали взрыва. Но ощутимые, как стыдно — если используется холодная вода. И сразу же забрал лист. Когда позднее в “virgin ” голоса” – это его Открытое письмо Брежнева предстает как спонтанный жест отчаявшегося поэта-изгнанника в момент высылки из страны — то есть, 4 июня, мы с Володей смеялись: прочитал письмо от дней до.

Ощутимые долго нас не отпускал. Он не быстро. Не с нами лично и навсегда. Ужасно, не хотела остаться наедине с ним, в преступлении одиночества.

Были много раз в ее декольте, в Саша коридоре, на лестничной площадке. Наконец, Володя протянул ему, что он, наконец, отпустил его руку. Материальные маячил какой-то все по материнской линии. Я рванулась и обняла его. Он, я делаю примерз и уткнулся мне в волосы. Когда я попытался отстраниться, ощутимые в первый меня, слезы. Отклонила, как если бы закашлялся, и отскочил в сторону, вытирая глаза пальцами. И говорил, что никогда не плачет.

Плачет Бродский — шоу не так легко.

Вам также может понравиться