Почему перестал писать писатель Сергей Бабаян

Коллега принес мне книгу: “почитай, Саша, тебе будет интересно”. Я взял, и я пошел в отпуск. И читал… Можно сказать, что до дыр. Я так полон, книга я вернулся, потерять все… “это Моя вина” называется, о нашей жизни, о… Это так написано… А теперь, после прочтения, я все время о ней думаю. И о нем, о том, кто это написал. Его зовут Сергей Пейте. Я вернулся в Москву, и сразу же: “Я хочу видеть этого человека!”

И вот мы встретились. Квартиры в “сталинских” дома, на его месте, не очень опрятный. Открыл мужчина с опущенной головой. “Это здорово”, – сказал я. — “Я уже ничего не пишу”, – ответил он. И здесь я сломал: как? почему? так не должно быть! Такой Мастер, и никто не знает. Он живет почти как отшельник. Сидя дома, не уходит в никуда. Сидит и читает. Но не записывается. Так не должно быть!

фото: Геннадий Черкасов

“Я хотел писать, как желание поесть”

— Сергей, когда вышла его последняя книга?

— Семь лет назад, в 2012-м. Русской Америки”, большой Роман в 700 страниц. Тогда я сделал другой рассказ написал… к сожалению, журнал, где я все время опубликована, “Континент”, была закрыта, и три “толстых” меня не взяли. Но это не так. Только после этого у меня желание писать пропало.

— Но вы же великий писатель, очень большой, вы знаете? Многие мои хорошие друзья, он считает себя моды, писателей, даже рядом с вами не стоят. Но они знают все, и скоро… Так что почему нет желания писать?

— Я не знаю. Я понимаю, почему появился. Его разбудила реструктуризации, да, но это я говорю совсем ты один. Это вовсе не то, что я подумал: “о, какие откровения… более качественно я примерно знал, что Сталин лет, в той же, в основном, на реконструкции был.

— Ну, да, журнал “Огонек”, толстые журналы, “Новости”…

— Мой дедушка, весь в орденах, на полгода попал в тюрьму. Он единственный, кто не признался, из всей группы, его спас приход Берия. Сталин опомнился, или просто решил, что уже достаточно, и с приходом Берии начали оправдывать и отпускать. Если деда посадили в 37-м, то ничего бы не спас, нет, не признание. То есть, я знал все. Но когда дождь эти ужасные цифры, и особенно с подачи Александра и сухая Солженицына…

— По его словам, погибло 60 миллионов человек.

— Расстреляли, – раз в семьдесят меньше, потому что те произведения, которые сохранились, Сталин ничего не изменил. В конце 80-х мой отец передал свое произведение Австралии в Воронеже дядя; кстати, в модели справке о смерти в графе “Причина смерти” написано: “расстрел”… Я был потрясен. И тогда желание писать.

Конечно, хотел, чтобы напечатали, чтобы люди знали, но это не является определяющим. Было желание написать, как желание поесть. И после публикации “Русской Америки” у меня это желание пропало. Люди перестали читать, кто писать не ясно.

— Да, нет, не перестали, книжные магазины полны, и народу там много. Я предполагаю, что вы имеете в виду 90-е годы, однако сейчас пошел такой Ренессанс.

— И 90-х, там тиражи падали превосходно. У меня есть Роман о Гражданской войне, ее делят на две части и изданы две книги. Первая книга, в 94-м, “Господа офицеры”, вышел тиражом 25 тысяч; в 95-м “ротмистр Агент” 15 тысяч; в 96 книга “Моя вина” — 10 тысяч; затем Роман “Мая побоище” в 98-м — 5 тысяч… И возрождения, таким образом, что 3 тысячи-это хорошая жеребьевка для нашего времени. Ну, читает кто-то. Некоторые из моих друзей, из них, правда, не очень много, никто не читает, хотя умные люди.

— Это ваша проблема. Вот мой приятель, очень известный писатель, говорит: “Меня переводят на 30 языков,”,, и другой же, и пишут гораздо хуже, чем вам. Но все знают — потому что делают политические заявления. В результате его книжки покупают, проходят книжных выставок во всем мире — и вообще в шоколаде.

— Я не хочу сравнивать себя с “разъезжающими”, но в Болгарии продаж были выше, чем у Пушкина и Мощность — что из Чехова. До сих пор помню, ты только что, Дорогой… Текущие по луже не будем обижать. Кроме того, здесь идеология: “перекресток” писателей насквозь размытым. Да, пинают нашей жизни, некоторые даже пинают власть, но не пинают режима. Я хотел бы, чтобы вы читали Роман, за что мне дали премию, “Без возврата (Черный нашего времени)”, там идеология ясна. Я акулы до мозга костей.

“Я глубоко пессимистических убеждений”

— Итак, теперь ничего не пишет, не работает?

— Я на пенсии.

— Для писателя нет возраста.

— Для писателя, есть жестоко високосный слово: вдохновение. У меня нет желания писать.

— Что означает, что сломались? Почему?

— Нет. Если я нарушил, не очень понимаю, за что. Я не вижу необходимости писать. Во-первых, я глубокий пессимист — не природы, убеждений.

— Ты знаешь, пессимизм дает всплеск слово, высокой литературе.

— Но, во всяком случае, человек, который размышляет, он же с целью социальной, общественной, работает, а вот где?..

— И с чего вы пессимист-то? Жизнь продолжается. У вас есть жена, мать, дочь.

— Внучки уже есть даже. Ну, жизнь продолжается, личной точки зрения, это естественно, только мой пессимизм касается не только нашей страны (с Россией все ясно, на мой взгляд), и в целом во всем мире. Как вы понимаете, это не оригинал. Пессимизм в различных формах торговли людьми, по крайней мере, Будды, через Сан-Хуан, через множество писателей и философов… В наше время, например, пришел к великому Александру без страха: в мире колония” тысячи миллионов сытых домашних животных, поцеловал масс-культуры, под властью “элиты”. Даже больше — не помню кто: “Власть кучки негодяев над толпой идиотов”. И вот еще — где ни тянет, всюду клин: если не “глобальный Словения”, обязательно будет война.

— Даже так?

— То, придет только теории вероятности. Закон больших чисел: если вероятность события, то, если они имеют большое число испытаний событие произойдет. Смотри, как она идет на гонку вооружений. В общем, получается, что на международном уровне, перестройка была напрасной, все вернулись к начать свой собственный. Наивность Сахарова просто потрясающий: человек, этот гигантский ум, он уже, что даже США, сказал, что увеличить свои головы против советской власти в шахтах.

— Нет, он был по-своему романтичной, правда, не очень хорошо разбираются в политике. Но он чувствовал себя виноватым за проголосовали насоса, и это его перевернуло. Но его главный Роман также называется “Моя вина”. Я понимаю, что вы так чувствует мир. Так что это твоя вина?

— Да, есть в этом комплексе. Но это приходит с XIX века.

— Комплекс интеллигенции.

— Конечно, что остатки волос не было, но когда я читаю, как люди живут… Вот я читал на почитать газету, что 23% работников зарабатывают меньше 13 тысяч, и мне стало страшно. Это кошмар! И если к этому прибавляется безработных, зарегистрированных, 4 млн., и что, в общем, не жизнь, так же многие. Они, однако, Руфь, как мухи.

— Вы-то сами живете на пенсию?

— Я не знаю. У меня жена работает, а мы наши деньги в 30 лет жизни никогда не разделял. Потребности у меня скромные, у меня, например, будут направлены от “Старого Нового года”, все, что есть. Я получаю минимальную пенсию в Москве — 19,5 тысяч. Для провинциальной России это много, и мне стыдно.

— Ну, а вы что гложет? Ностальгия по тем временам, страны, жизни?

— Ностальгия… Нас печати, что это тоска по родине, и больше ничего, но мы в современном. Ностальгия, это значит, вернуться к жизни. В какой форме? Понятно, что вы хотите вернуться в свою молодость, но, если знать, что должно произойти, и это бедствие. Вернулся домой и знаешь, что начнется весь этот катаклизм.

— При чем тут катаклизм? Есть один человек, его жизнь и жизнь ваших близких. Вы должны оснастить себя и с собой договориться, чтобы жить. Вы знаете, мне кажется, это ненормально, когда писатель такого уровня, как вы, перестает писать, не пишет. Вы говорите: “Если бы я знал, что…” эти из 90-х? Вы ненавидите?

— 90-е годы, я люблю его, потому что я тогда был удален из жизни. Теперь вы читаете, что люди были страдания, лишения… у меня в 90-е был расцвет. Прекрасно жили, было похищение творческий, это самое главное. Деньги, которые платили мне хорошие книги, тиражи большие были, в принципе. Но вы говорите “ностальгия”… Советского времени? И что Советского времени?..

— Да, там были разные периоды. Например, реструктуризация является для меня самым счастливым.

— Абсолютно верно, для меня тоже. Ну, не все, реструктуризация, глупость и мелочность в конце было много. Но в начале, по наивности, казалось, что все плохое всегда позади. Но посмотрите, какие это века. Таких ужасов, во всяком случае, в течение трех веков, новой истории, я просто не знаю. Смотреть: турки вырезали два миллиона армян. Неописуемые зверства японцев в Китае. Чем ближе к нам будет Хосе Зрение. Дальше — Мао Цзэдун. Затем камеры злодеев — Батиста, Пиночет, пол Пот… Это ужас просто!

— Не говоря уже о Адольфа так говорят.

— Ой, наиболее важным из-за его глазах я потерял себя. Только что он хуже Иосифа Взгляд, абсолютно непонятно.

— Только теперь говорят, отдельные братья-писатели: если Сталин равен Гитлеру, почему они поссорились? Что 27 миллионов жертв напрасно. Но это же бред.

— Бред, конечно. Были люди, которые воевали за Сталина, но большинство сражались, чтобы спасти семью, близких, в общем, всего Советского народа. Во время войны, судя по военной литературе, возникает это иррациональное чувство — любовь к своему народу, которого ты знаешь едва ли сто человек.

“Жизнь меня растительное, можно сказать,”

— К вам обратно. Выходит, ты наблюдатель, пессимист, читая газету, слушая радио и говоришь: “Какой ужас! Я все равно ничего не изменю, что весь мир катится в сумке, мировой войны”.

— В этом я не зацикливаюсь. Кроме того, война-это не обязательно атомной, хотя народа мало массы. В конце концов, Гитлера, даже в самые тяжелые периоды не использовал химическое оружие. Почему? Потому что он знал, что Сталин также применяется. И вы, заметил меня, идея о том, что меняться я не собираюсь. Но, в целом, не доказано, что истории не предопределено. Потому что никто не доказал, свобода человеческой воли. По Спинозе, камень, колесо, горы и думает, что свободен. Всю нашу жизнь, с кухней до космической станции, основан на вульгарной (это философский термин, а не эпитет) материализм. Какие-то области может быть свобода? Четыре типа взаимодействия, и только.

— Знаешь, Сергей, сидеть и философствовать-это, конечно, здорово. Вы, как Достоин в бочке: отойди, ты закрываешь мне солнце. Но вы-зачем они родились на этот свет, если говорить его применения? Для того, что лучше умеет делать, то есть писать. И если вы не сделали этого сейчас, то, мне кажется, это грех. Несмотря на силы тысяч не будешь. И когда говоришь: “у меня жена работает. Известно, что для мужчин это не очень правильно. Что, старик старый?

— Ну, я подрабатывал в последнее время, редактор и корректор. И теперь, почему?

— Помните притчу о двух лягушках?

Когда один сбила молоко в масло, а другой утонул? Но я же не запрещает, в конце концов! Я просто диапазон в пути. Да, жизнь меня растительное, можно сказать. Я, в основном, петь я читаю, тем больше мне хочется читать хороших писателей, что писать.

— Хороших писателей очень мало. И здесь я вижу перед собой хорошего писателя, что уже к семи лет молчания.

— Но если я что-то взволнует… Дело в том, что я всегда писал, когда у меня что-то захватывало и волновало. Без этого ничего хорошего не выйдет. Сравните раннего Чехова, когда он писал, чтобы заработать себе на жизнь, и в последние несколько лет, когда он продал все Маркс и не нуждался. Или возьмите мой любимый Джек Лондон. Третья часть того, что он написал, можно смело выбросить в мусорное ведро. Вот что он писал только ради денег.

— “Мартин Иден” помните? В чем-то напоминает вас. Он написал, чтобы проверить, и, когда он стал элитой, понял, что все это суета сует, мишура. Он не должен жить. Как Джек Лондон предвосхитил свою судьбу. Слава Богу, что вы не садитесь на корабль, и, как eden, не идет ко дну, в прямом смысле слова.

— Я считаю, это действительно суета. Не, люди, надо помочь, надо делать хорошо, и, действительно, 90% от тщеславия, если посмотреть вокруг.

— Амбиции есть вообще?

— Амбиции были большие, да.

— И что теперь?

— А теперь я успокоился.

— Но вы знаете, устный создать такую атмосферу, как очень немногие люди. Ну, может быть, но Leica, Вулкан…

— Вулкан я, к сожалению, не читал. Policy-нибудь Роман Паулиста. На самом деле, я посмотрел на книги, что авторы-не мое это.

— И как Волна: “Ни дня без строчки”? Это был его девиз, правда, он изменился. И спился потом.

— Да, он не писал после “Зависти”. Так что Молоко — человека, близкого мне.

— Извините, но я надеюсь, что не частные?

— Нет. Ну, что же ты видишь, что я жив. Вероятно, вы приняли за оговорку по Фрейду, от слова “бой”. Сочное русское слово.

— Когда вы пишете “моя вина”, это то состояние, очень ее платье человека. В России много людей, хорошо ладят с водкой и спиваются, но многие из них говорят: это совесть взяла. Я здесь твоей вины… вот уже более Тридцати лет прошло, из семьи и оставили маленькую дочь…

— Да, это камень, который до конца жизни будет висеть.

— Судя по литературе, психологически тонкий, чувствительный человек. Это как человек с абсолютным слухом: когда он слышит, как кто-то фальшивит, просто корчился от боли. И вы чувствуете, несовершенство мира.

— Люди с такой же характер, живут спокойной жизнью. Но людям, которые живут Лиза и счастливую жизнь, быть доступны такие взлеты и падения наслаждения, которое дает хотя бы того же творчества.

— У Макаревича есть песня о жизни, как фрукты, кефир и о тех, кто прожил мало, но так ярко.

— Да, я эту песню знаю. Когда Макаревич был кумиром нашей молодежи. Да, он и сейчас молодец. Во всех аспектах, в частности в отношении Украины… И вот по какой-то странной ассоциации — я хочу сказать, Москвы. Этот город стал для меня чужим. О стране, в которой я не могу сказать, я не знаю, я, например, по стране в новое время, не собирается. И так, как Сережа Есенин, бедный, незадолго до своей смерти писал: “Ах, Родина! Что мне было весело. На щеки впалые летит сухой румянец. Язык своих сограждан, для меня странно. В своей стране я словно иностранец”. И Маяковская, а также: “Я хочу быть понят родной страной…”

— “Я не буду понят — что ж? По стране пройду стороной, как проходит косой дождь”. Вот Есенин и Маяковский, а также, что не захотели писать, и… вы все время сидите дома?

Это только в последние два месяца. Знаете, я сначала хорошо выпил. Даже не бассейна… как там в школе, все мои рекорды были побиты. Здесь все еще остаются в нашем районе трех своих одноклассников — я не буду говорить, сколько мы ходили. Тяжелой была гулянка, не то слово.

— И почему?

— Почему? И вот потому что все-суета, и прожитая жизнь, и, черт возьми, в целом. Мы теорема, – сказал я другу. И мы начали встречаться.

— Хорошо, тогда я вам напомню о терпеть не могу. Я пил еще, кроме наркотиков…

— Он был очень несчастлив…

— Но он не перестал писать. От него шли эти стихи, и оттуда вверх, что Бог поставил его, сколько он ни пил. А вы?

— Но это разные вещи — стихи и проза. Кроме того, Бог, в последнее время, в меня ничего не переворачивается: если Бога нет, то я не достоин. Знаете, в общем, к нему я уже, но если что я начну каяться в том, что меня повергнет в ад… Так что лучше не.