Наш Пушкин

Хотите знать, как Борис, избранный на царство? Вы хотите увидеть, предсказать кабала — выше бояр? Хотите заглянуть в высших эшелонах правительства? Есть ли в их лица и привычки? Послушать их разговоры, узнать его мысли?..

фото: Михаил я Закончил

В случае, покажет год, 1598, но очень может быть, ему дверь 2019 период (это будет, естественно, свои предположения).

В Кремле! Но не Гранита, не в Оружейную, а не яйца Фаберже… Там, в Кремле, все, что хотите, — накормят, напоят, вознаградит его. Что там поют, что врут, как клянутся в верности? Пушкин — наше все (в буквальном смысле). Все это, естественно, включает в себя Галич, зеленый чай, Скалы…

…Годунова, только что всенародно избранный на царство в Кремль, штаб радости, готовится пиршество, на бояр объясняется Бориса в любви и верности.

ШУЙСКИЙ.
Вся моя жизнь была залогом
Вид верного с тобой;
Я знаю, что ты мне послан Богом,
До гроба ты хранитель мой…
Вы находитесь на Рождественская я был,
Невидимый, ты был такой милый,
Твой последний взгляд мне том в,
В душе твой голос услышал…

Вы можете думать, что это письмо Татьяны? Нет, это не Пушкин. Что лучше, чем его слова, объясниться в любви к королю? Выглядит, конечно, жутко, и весело, и, самое главное — точно.

Красный рояль, Банкетный стол, бояре отговорили приветствия, голосовые (все и все “Пушкинский”), в очереди, в число ритуал программы.

БОРИС. Теперь пойдем, поклонимся записи почиющих властителей России.
НАЧАЛЬНИК ПРОТОКОЛА. Гробы уже доставлены.
БОРИС. Вот все у нас есть. Меры не знает!
НАЧАЛЬНИК ПРОТОКОЛА. А-а-а-а…
БОРИС. Ну, раз принесли — заносите, откройте.

Кремлевский народ регистрирует шкатулки открывается, и вот, они, наши исторические скелеты, и ничего, что нос зажимать.

Сбоку вдоль стены сидят два десятка женщин, сидят долго, терпеливо, молча. Кто-то приходит к мысли: “Что за абсурдная здесь больше?” Тогда, наконец, приходит его очередь петь царю и боярам. “В парке Каир распускаются розы”, “поцелуй меня много”, “Облака плывут, облака”… ну, как всегда, художники ждут час, и два, и три, до окончания торжественной части их, пойте своему начальству все, что любит начальство, а потом заплатите им хорошо, и выпить дадут, и приятнее будет иметь четкую ответственность.

Наш Пушкин

…Вы читаете попытка описать шоу Дмитрия Хром. Это спектакль одного больного времени. Но он удивительно здоров, стальные нервы, острые глаза, жестокие — ум, жестокий, остроумный, полный любви к стране и истории. Он все видит, но… Если вам кажется, что он ненавидит, думайте о том, что именно он ненавидит, и не назначайте свои чувства.

“Борис Годунов” — опасная пьеса. При всей своей гениальной художественной высоты содержит жуткий нагрузки: не против монархии, а против гнилой, больной, но невероятно Чикаго механизма. Ужас и насмешка — вот чувства, которые вызывает “двор”, дворец жизни. Бояре (как здесь, вокруг, STA) — все, Привет, до потери сознания, в буквальном смысле, в обморок падать. Царя страдает все — издевки, побои. Таким образом, очень трудно отличить старших бояр низкой кабалы. Если голый, если смотреть только на мимику — не новость если. Спасает Bora шуба — знак высокого положения.

Где это бремя гнева, презрения и насмешки? Там, Михаил, из бессрочной ссылки, где автор сидел, разумно предположить, что в любую минуту ссылка на моей стороне заменят каторгой. В буквальном смысле.

Такая нагрузка не может извлечь из пьесы. И почти останется в Швецию клюква в Сахаре — Пушкин исчезнет. Даже он сам не сумел это сделать, жаловался в письме, голоса как в ноябре 1825-го: “Жуковский говорит, что царь меня простит за трагедию — нет, мой дорогой. Хотя она и в хорошем духе весят, да, не могла скрыть всех моих ушей под колпак юродивого. Выходит!”

И не забывайте, первое название, которое автор дал своей пьесы – “Комедия о настоящей проблемы Московского царства, царь Борис и Гришке три раза больше”.

Трагедия 40 лет не проходят на сцене, были освобождены в 1865-м, даже слуги освобождены раньше.

В нашей памяти Дождливый на Таганке запрещено “Годунова” в 1983-м. На престол взошел Android, и со сцены звучали бы слова боярина:

ШУЙСКИЙ.
То, что это честь для нас, для всей России!
Вчерашний раб, татарин, зять Мальта,
Зять палача и сам в душе палач,
Он примет корону и оружие Мономаха,…

Этот номер не прошел, Волка лишен гражданства.

…Царь Борис хотел быть хорошим, но жизнь заставила быть сволочью и убийцей. Мы в XXI веке, мы знаем, что царствовать в нем мало времени, но ведь он же не знал, бояре не знали.

Жуткий Самозванец (больной, монстр, язык слабый, наркотики), но, чтобы свалить Бориса и, возможно, стоит. (Потом, конечно, мы убили, и даже пистолет и выстрелил в сторону Польши — иди, откуда пришел.)

Дуб бояр, смиренно переносят любые насмешки короля, а он-это сильное, мгновенно (в наших глазах, буквально на секунду) и превращаются в убийц. То есть, что раньше были убийцами, только в этом жене он проявлял по отношению к врагам отца-царя. И царь (в бреду он что ли?) приказывает им клятву верности его сыну. Верность? Только то, что он был сыном царя, но смерть Бориса смертный приговор для ребенка. В произведении, это слово народа.

Вязание! Нагреть Борисова щенка!
Да умирает род Бориса Годунова!

Умирает Борис пытается дать сыну последние наставления, но болезнь смертельна, язык аппетит, он мучительно напоминает “главное”: отмену смертной казни, выбрать наиболее доверенных советника… Вот в царь просыпается отец: “Мой руки перед едой, шутки зубы два раза в день”… Но все бесполезно. Мальчик не нужен, осужден, зубная щетка больше не нужна.

Наш Пушкин

В шоу мы создаем выглядеть супер актерами работы Тимофею Суд, Марии Твердой, Инна по луже. Вы увидите, чего не видели никогда. Будет присутствовать черный Ворон, мясо “Nevermore!” (никогда), и зрители, охватывает ужас… Видеть смерть Московского царя — да такой, что сам Тарантино открыл было рот, бы от радости (и зависти): за красным роялем сидит царевич, и на фортепиано есть отец, который только что бормотал державные инструкции, но смерть пришла, и царь Борис рухнул. Думаете, в рояле? Нет, он нарушил фортепиано насквозь и исчез в куче мусора. И ребенка в полной тишине двинулись бояре, Opel, и когда они разделились, Василий Шуйский — Михаил Филиппов, медленно вытерла руки платком белым. В платке — красные пятна.